Прокофий сразу перестал улыбаться.
Только что он с важным видом рассказывал про графов, старинный род и заговорённую лампу, а теперь словно пожалел, что вообще завёл этот разговор.
Он покосился на дверь, будто проверял, не стоит ли кто в сенях.
Потом тихо сказал:
— Об этом лучше не спрашивать.
За столом стало непривычно тихо.
Даже гармонист перестал играть и потянулся за кружкой.
— Да говори уж, раз начал, — буркнул кто-то с другого конца стола.
Прокофий почесал затылок.
— Отец мой рассказывал… Передавали это в семье шёпотом. Если лампа сама погаснет — ничего страшного. Керосин закончился, фитиль прогорел, всякое бывает. Но если её оставить без присмотра… если позволить погаснуть в ту ночь, когда хранитель рода передаёт её новой хозяйке…
Он снова замолчал.
— Ну? — не выдержала Матрёна.
— Тогда приходит Она.
Несколько женщин одновременно перекрестились.
— Кто «она»?
— Не знаю.
— Что значит — не знаешь?
— Никто не знает.
Он говорил всё тише.
— Одни называли её Чёрной вдовой. Другие — Ночницей. Старики говорили просто: Хозяйка темноты.
— Господи, — прошептала Агафья.
— Говорили, что она не сразу забирает человека. Сначала приходит посмотреть, кто забыл о свете. А потом начинает ходить вокруг дома.
Кто-то нервно усмехнулся.
— Сказки.
Прокофий даже не повернулся.
— Может, и сказки.
Только в нашей семье ни один человек не решался проверять.
В это время на другом конце комнаты Пелагея осторожно подняла старую лампу.
Она действительно была необычной.
Тяжёлая.
Медная.
С потемневшими узорами по всему корпусу.
На ручке висел маленький серебряный крестик.
Поля провела пальцем по холодному металлу.
— Даня…
Даниил подошёл ближе.
— Что?
— Ты правда всё это слышал ещё от отца?
Он кивнул.
— Слышал.
— И веришь?
Он не ответил сразу.
Потом спокойно сказал:
— Не во всё.
— А во что?
— В то, что некоторые вещи нельзя выбрасывать только потому, что мы их не понимаем.
Она улыбнулась.
— Значит, сегодня зажжём?
— Обязательно.
Когда гости начали расходиться, солнце уже почти село.
Во дворе пахло сиренью и влажной землёй.
Последними ушли Агафья и Матрёна.
У самой калитки Агафья вдруг обернулась.
— Полюшка.
— Да, бабушка?
— Ты только лампу до утра не туши.
Поля удивлённо улыбнулась.
— Не переживайте.
— Обещай.
— Обещаю.
Старуха облегчённо кивнула.
Но уходила всё равно неспокойно.
Несколько раз оглянулась на окна молодожёнов.
Дом постепенно стих.
Поля застелила чистую льняную скатерть.
Убрала со стола последние тарелки.
Даниил принёс из сеней старый деревянный сундук.
Открыл его.
Лампа лежала внутри, завернутая в белое полотенце.
Он бережно поставил её посреди стола.
Достал маленькую бутылочку с керосином.
Проверил фитиль.
Затем зажёг спичку.
Жёлтый огонёк дрогнул.
Через секунду лампа вспыхнула мягким золотистым светом.
В комнате сразу стало уютнее.
Будто стены стали ближе.
Будто дом наконец вдохнул полной грудью.
Поля невольно улыбнулась.
— Какая красивая…
Даниил долго смотрел на пламя.
Потом тихо произнёс слова, которые когда-то говорил ему отец:
— Пока этот свет живёт — берегите друг друга.
Поля осторожно взяла мужа за руку.
— Беречь будем.
Они ещё долго сидели возле лампы.
Разговаривали.
Вспоминали свадьбу.
Строили планы.
Как будут расширять дом.
Где посадят яблони.
Сколько хотят детей.
За окном постепенно сгущалась ночь.
Лампа горела ровно.
Спокойно.
И вдруг…
Кто-то трижды медленно постучал в окно.
Тук…
Тук…
Тук…
Поля вздрогнула.
— Даня…
Он поднялся.
— Наверное, кто-то из гостей что-то забыл.
Подошёл к окну.
Отодвинул занавеску.
Во дворе никого не было.
Только старая яблоня тихо качалась без ветра.
Он постоял ещё немного.
Пожал плечами.
Закрыл занавеску.
Едва он сделал шаг назад, как в сенях раздался другой звук.
Очень медленный.
Словно кто-то осторожно провёл ладонью по наружной стороне двери.
Не стукнул.
Не постучал.
Именно провёл.
Ш-ш-ш…
Поля почувствовала, как по рукам побежали мурашки.
— Даня…
— Слышу.
Он подошёл к двери.
Прислушался.
Тишина.
Хотел уже вернуться к столу.
Но тут лампа неожиданно дрогнула.
Огонёк стал совсем маленьким.
Будто кто-то невидимый осторожно подул на него.
Поля быстро прикрыла ладонями стекло.
Пламя снова выровнялось.
И в этот самый момент далеко на другом конце деревни протяжно завыла собака.
Потом ещё одна.
Потом сразу несколько.
Словно по всему Затонью кто-то одновременно потревожил каждую дворовую собаку.
Даниил посмотрел на лампу.
Она продолжала гореть.
Но почему-то ему впервые за весь вечер вспомнились последние слова отца:
— Сын… бойся не того дня, когда лампа погаснет сама. Бойся ночи, когда кто-то попытается её погасить.
И именно в эту секунду кто-то очень тихо, почти неслышно, дёрнул дверную ручку снаружи
Дверная ручка медленно опустилась вниз.
Не резко.
Не так, как делает человек, который торопится попасть в дом.
Она словно сама по себе поползла вниз, остановилась и так же медленно поднялась обратно.
Поля непроизвольно сжала руку Даниила.
— Кто там?..
Ответа не было.
Только где-то под самым крыльцом тихо зашуршала прошлогодняя листва.
Даниил снял с гвоздя керосиновый фонарь.
— Сиди здесь.
— Не ходи.
— Надо посмотреть.
Он открыл дверь.
Во дворе никого.
Майская ночь стояла неподвижная, будто всё вокруг застыло.
Ни ветерка.
Даже дым из трубы поднимался прямо вверх.
Только калитка была слегка приоткрыта.
— Странно…
Он точно помнил, что закрывал её после ухода последних гостей.
Даниил вышел на крыльцо.
Осмотрелся.
Пусто.
Лишь где-то далеко над болотом одиноко кричала выпь.
Он уже хотел вернуться в дом, как вдруг заметил на сырой земле следы.
Босые.
Маленькие.
Будто здесь недавно прошёл ребёнок.
Только отпечатки были слишком странными.
Пятка смотрела в одну сторону, а пальцы — словно немного вбок.
Даниил нахмурился.
Следы начинались прямо от калитки.
Доходили до самого крыльца.
И…
Заканчивались.
Обратно их не было.
Он ещё раз обошёл двор.
Никого.
— Даня!
Из дома позвала Поля.
Он быстро вернулся.
Закрыл дверь на крючок.
— Кто был?
— Никого.
— А стук?
— Не знаю.
Он решил не рассказывать про следы.
Не хотел пугать жену в первую брачную ночь.
Лампа по-прежнему горела.
Но теперь пламя уже не было таким ровным.
Оно время от времени вздрагивало, словно рядом проходил холодный сквозняк.
Хотя все окна были плотно закрыты.
Поля подлила немного керосина.
— Теперь точно не погаснет.
Даниил улыбнулся.
— Вот и хорошо.
Они легли спать поздно.
Лампу оставили на столе.
Так велел отец.
Она должна была гореть до самого рассвета.
Ночь выдалась тяжёлой.
Поля долго не могла уснуть.
Ей всё казалось, что кто-то ходит вокруг дома.
Не быстро.
Медленно.
Шаг…
Пауза.
Ещё шаг…
Потом снова тишина.
Она несколько раз прислушивалась.
Вроде ничего.
«Наверное, после свадьбы нервы», — решила она.
Наконец глаза закрылись.
Проснулась она от странного ощущения.
Будто в комнате стало очень холодно.
Настолько холодно, что изо рта шёл пар.
Поля открыла глаза.
Луна светила прямо в окно.
Лампа всё ещё горела.
Но…
Огонёк стал совсем маленьким.
Тонким.
Синим.
Она тихонько поднялась с кровати.
Подошла ближе.
И вдруг услышала.
Кто-то стоял прямо за окном.
Не двигался.
Просто тяжело дышал.
Медленно.
Хрипло.
Будто очень старый человек.
Поля замерла.
До окна оставалось всего два шага.
Дыхание не прекращалось.
Она хотела позвать мужа.
Но голос будто пропал.
Тогда она осторожно посмотрела на стекло.
Снаружи никого не было.
Только…
На запотевшем стекле медленно появился отпечаток ладони.
Большой.
Очень бледный.
И такой, словно ладонь приложили снаружи.
Поля вскрикнула.
Даниил мгновенно вскочил.
— Что случилось?
Она только указала рукой.
К окну.
Но отпечатка уже не было.
Словно его никогда и не существовало.
Даниил подошёл.
Открыл ставню.
Высунулся наружу.
Пусто.
И только возле самого фундамента что-то негромко прошуршало в высокой траве.
Он уже собирался закрыть окно, когда его взгляд случайно упал на лампу.
Пламя почти погасло.
Оставалась крошечная синяя искра.
Он бросился к столу.
Подкрутил фитиль.
Но огонь не становился больше.
Наоборот.
С каждой секундой становился всё слабее.
И в этот момент из дальнего угла комнаты донёсся тихий старческий голос.
Совсем рядом.
Настолько рядом, будто кто-то стоял за их спинами.
— Не дай…
Поля вскрикнула и обернулась.
В комнате никого.
Даниил тоже слышал.
Он побледнел.
Голос повторил:
— …лампе…
Теперь его услышали оба.
Пламя качнулось ещё раз.
И в эту самую секунду за окном кто-то медленно провёл ногтями по стеклу.
Скрип был таким долгим и неприятным, что кровь застыла в жилах.
А голос закончил фразу:
— …погаснуть…
И лампа дрогнула так сильно, что язычок пламени почти исчез.
Пламя сжалось в тонкую синюю ниточку.
Казалось, ещё одно мгновение — и оно исчезнет.
Даниил схватил лампу обеими руками.
— Поля, керосин!
Она метнулась к буфету, достала бутылочку, руки дрожали так, что половина керосина пролилась на стол.
— Быстрее!
Даниил отвернул крышку.
Полил.
Подкрутил фитиль.
Огонёк мигнул.
Стал чуть больше.
И снова начал угасать.
Будто кто-то невидимый продолжал медленно дуть прямо на него.
В этот момент дом тихо скрипнул.
Не половица.
Не дверь.
Словно весь сруб разом тяжело вздохнул.
Потом ещё раз.
И снова.
Поля невольно прижалась к мужу.
— Даня… мне страшно…
Он хотел ответить.
Но не успел.
Со стороны сеней послышались шаги.
Очень медленные.
Тук…
Тук…
Тук…
Не человеческие.
Так не ходят по деревянному полу.
Будто босые пятки ударяли о доски с каким-то странным запозданием.
Шаг.
Пауза.
Шаг.
Пауза.
И всё ближе.
Даниил медленно поднял со стены тяжёлый топор.
— Кто здесь?!
Ответа не было.
Шаги остановились прямо за дверью комнаты.
Наступила тишина.
Такая густая, что слышалось собственное дыхание.
Потом дверная ручка начала медленно опускаться.
Без единого звука.
Поля зажала рот ладонью.
Дверь не открылась.
Крючок держал.
Но кто-то с другой стороны явно пробовал войти.
Раз.
Другой.
Третий.
Потом всё стихло.
Даниил осторожно подошёл ближе.
— Не открывай… — едва слышно прошептала Поля.
Он кивнул.
И вдруг вспомнил.
Перед самой смертью отец говорил ему не только про лампу.
Было ещё что-то.
Очень важное.
Он закрыл глаза, стараясь вспомнить каждое слово.
«Если услышишь Её возле двери…»
Дальше память словно провалилась.
«Не впускай…»
Это он помнил точно.
А потом…
“…и ни в коем случае…”
Он никак не мог вспомнить последние слова.
В этот момент из-за двери донёсся тихий женский голос.
Совсем старческий.
Слабый.
— Данечка…
Поля вздрогнула.
— Это…
Даниил побледнел.
Так его называла только мать.
Мать умерла четыре года назад.
— Данечка… открой… сынок…
Голос был один в один.
До последней интонации.
До последнего вздоха.
У Поли по щекам потекли слёзы.
— Это же…
Даниил крепче сжал топор.
— Нет.
— Но…
— Это не мама.
Голос снова раздался.
Теперь уже жалобно.
— Мне холодно…
— Сынок…
— Пусти…
Поля закрыла уши.
Она тоже начала слышать что-то своё.
Ей показалось, будто за дверью плачет её покойная бабушка.
Та самая, что вырастила её после войны.
— Полюшка…
— Открой…
— Мне страшно одной…
Поля шагнула к двери.
Совершенно машинально.
Даниил резко схватил её за руку.
— Не смей!
Она будто очнулась.
И вдруг поняла, что действительно собиралась открыть.
Сама не понимая зачем.
Голоса за дверью тут же смолкли.
Наступила полная тишина.
Лишь лампа снова ярко вспыхнула.
Будто почувствовала, что опасность на миг отступила.
Но облегчение длилось недолго.
С улицы донёсся отчаянный крик.
Настоящий.
Человеческий.
— Помогите!
Потом ещё один.
И ещё.
Где-то в деревне начали лаять собаки.
Одна.
Другая.
Через несколько секунд лаял уже весь посёлок.
Даниил бросился к окну.
На другом конце Восточной улицы он увидел мечущиеся огоньки фонарей.
Люди выбегали из домов.
Кто-то кричал.
Кто-то плакал.
И среди всего этого шума отчётливо прозвучал пронзительный старческий вопль:
— Лампа-а-а-а!!
Даниил почувствовал, как сердце ушло в пятки.
Это был голос бабки-повитухи Устиньи.
Той самой, которую в Затонье считали последней знахаркой.
Несколько дней назад она лежала при смерти.
Она уже не вставала с постели.
Но сейчас её голос разносился над всей деревней.
А потом всё резко оборвалось.
Наступила такая тишина, что стало слышно, как где-то вдалеке по болоту перекликаются выпи.
Даниил посмотрел на Полю.
— Нужно идти.
Она испуганно покачала головой.
— Ты же слышал…
— Если это Устинья…
Он перевёл взгляд на горящую лампу.
— Значит, она знала, что эта ночь ещё не закончилась…
